21 АПРЕЛЯ / 2019
инновации

Мы «падали» и «взлетали».
Но всегда двигались вперед.

Наш собеседник - Никита Агеев, генеральный директор
компании «Новас Энерджи Сервис»
Чем занимается ваша компания? Изучив сайт, это понять непросто.
— Согласен. Но совсем скоро заработает новый сайт.

В первую очередь у нас не компания, а группа компаний НОВАС куда входят 3 компании: НОВАС СК, Новас Энерджи Сервис и Георезонанс. Каждая из компаний развивает свое направление.

«НОВАС СК» это скорее научная компания – резидент фонда Сколково, плотно работает с североамериканским рынком. Соответственно, имеет сейчас определенные проблемы именно в связи с направленностью своей работы. Работает в направлении повышения продуктивности горизонтальных скважин. А поскольку абсолютным лидером по бурению горизонтальных добывающих скважин является Северная Америка - Канада и США, компания была ориентирована именно на эти рынки, все-таки все политические неурядицы сойдут на нет, и мы все-таки продолжим работу в этом направлении. Сейчас компания работает в очень щадящем режиме, насколько нам позволяют политические моменты и санкции. Компания «Новас энерджи сервис» изначально была направлена на повышение нефтеотдачи вертикальных нефтяных скважин и повышения приёмистости нагнетательных скважин. Компания работает как на российском рынке, так и за границей: Китай, Индия, Саудовская Аравия, есть планы и по Северной Америке, когда, скажем так, придет определенное облегчение в этом направлении. И компания «Георезонанс», являющаяся на сегодняшний день флагманом группы компаний, занимается заблаговременной дегазацией угольных пластов и добычей метана угольных пластов в промышленных масштабах. Компания активно работает на российском рынке и также представлена на рынках Китая и Казахстана. Вся группа компаний опирается на одну технологию: это импульсная плазма. Технология, в суть которой я не буду вдаваться, это технические детали, но очень просто если объяснить: с помощью применения данной технологии мы повышаем проницаемость продуктивных пластов углеводородов, и то, что в пласте находится, то и идет в зону разряжения, в скважину. То есть, нефть, метан, сланцевый газ, - любой углеводород, который находится в пласте. Компания владеет своим набором патентов, то есть, каждая компания обладает на свое направление от 8 до 20 международных патентов.

Поясните, пожалуйста, разницу между вертикальным и горизонтальным бурением. Почему на западе горизонтальное бурение более распространено? Мы же привыкли все смотреть на запад. Это более прогрессивные технологии или есть тому иные причины?
— Все-таки, наверное, прогрессивные, потому что у России есть такая тенденция, есть такая динамика, что с каждым годом горизонтальное бурение все более превалирует над вертикальным, и если на западе это произошло где-то лет 10 тому назад, то мы, к сожалению, или к счастью, - кому как - плетемся немного в хвосте, есть определенное техническое отставание в этом направлении, и оно усугубляется теми же санкциями.
Можно подробней пояснить?
— Любая нефтяная компания в Советском Союзе еще обладала своим сервисным флотом фактически. Т.е. все сервисные услуги любая нефтяная компания делала за счет внутренних подразделений. Но в 90-е годы все эти подразделения были выведены из состава основных компаний.
Почему?
— Как непрофильные. Их скупили иностранцы, и сейчас, после того, как все эти компании ушли с рынка (наши сервисные компании были по сути уничтожены), им запрещено применять американские, в общем, западные технологии в области нефтесервиса.

Но когда выбрасываешь совершенно неподготовленное структурное подразделение, выбрасываешь на свободный рынок, куда приходят хищники… Сейчас есть абсолютно противоположный вектор развития: все больше нефтяных компаний забирают под себя непрофильные активы, а самая богатая в России - «Сургутнефтегаз» - она избежала этой тенденции. Компания не выбрасывала непрофильные активы, сохранив все сервисные подразделения. И теперь самая богатая в стране.
А «Лукойл»?
— Если вывести коэффициент из запасов и эффективности использования, то я бы сказал, что «Сургутнефтегаз» на сегодняшний день самая «крутая». Именно потому, что компания сохранила в себе все сервисные непрофильные активы.
А чем все же отличается вертикальное бурение от горизонтального?
— Все очень просто. Вертикальная скважина перпендикулярная продуктивному пласту, горизонтальная идет параллельно по нему. По своей сути горизонтальная скважина хоть и дороже в строительстве, но значительно продуктивнее при использовании. Если продуктивный интервал вертикальной скважины 3, 5, 10, 15 метров, то в горизонтальной скважине это в сотнях метров измеряется.
Что значит продуктивный интервал?
— Продуктивный интервал - это зона, откуда поступает нефть в скважину.
Почему речь идет о 10, 15 метрах?
— Это природная данность. Для вертикальных скважин. Где-то один метр, где-то, как в Саудовской Аравии - 400.
То есть, мы фактически вертикальными скважинами не выбираем всю нефть, которая есть?
— На сегодняшний день вообще нет технологий, которые могли бы выбрать всю нефть. Если коэффициент извлечения 40-45%, то это уже достижение, и уже можно вешать медаль на грудь. В любом случае, современными технологиями добыть всю нефть невозможно.
Я пытаюсь понять процесс эксплуатации. Пробурили вертикальную скважину, «взяли» то, что лежит в радиусе 10-15 метров вокруг и все? Что дальше?
— Не совсем так. В вертикальной скважине толщина продуктивного пласта по вертикали 10 м, а радиус, «зона фильтрации», зависит от многих факторов и применяемых методов добычи. И все, например, 3 км, пробуренные ради этого продуктивного интервала, ради 10 м. Горизонтальная скважина бурится сначала как наклонно-направленная, а потом километр прямо по пласту. И на протяжении всего этого километра находится нефть. Продуктивность горизонтальных скважин в разы выше. Вот разница.
И получается, что у нас сегодня только «Сургутнефтегаз» использует эту технологи?
— Нет, практически все используют горизонтальные скважины, но объемы этого использования очень маленькие.
А ваша роль, в связи с этим, чем вы можете помочь?
— У нас вообще немножко другая роль. Мы работаем не с новыми, а со старыми скважинами. Кратко можно описать так: из пласта поступает нефть со всякими примесями, что загрязняет и саму скважин, и всю призабойную зону. Через какое-то время необходимо использовать различные методы повышения нефтеотдачи. В горизонтальных скважинах это обычно фильтры тонкой очистки. Это чаще всего металлические фильтры с очень-очень микронными отверстиями, многослойно намотанные друг на друга для того чтобы отсеивать как крупные, так и мелкие фракции загрязнения. Но эти фильтры забиваются грязью, и постепенно горизонтальная скважина теряет свою продуктивность. Мы опускаем свою аппаратуру, которая создает плазменные импульсы и, постепенно двигаясь по стволу этой скважины, очищает этот фильтр, то есть, устраняет загрязнения для того, чтобы опять нормально поступала нефть. Это что касается горизонтальных скважин. Если говорить о вертикальных скважинах, то мы не только убираем загрязнения, наши ударные волны проникают в пласт, повышая его проницаемость на определенном расстоянии. Конкретно все зависит от геологических свойств пласта.
Эта технология - ваша разработка?
— Мы ее приобрели на самой ранней стадии разработки в начале двухтысячных. Изначально ряд отечественных институтов и ученых ею занимались. После покупки мы дальше своими силами и средствами доводили до ума из фактически теоретической разработки до промышленного внедрения.
Запуск в эксплуатацию дегазационной скважины на шахте "Распадская-Коксовая.
Насколько широко это сегодня применяется в стране?
— В нефтяной отрасли, к сожалению, не очень широко. Несмотря на то, что технология достаточно эффективна и недорогая в использовании, есть большое количество конкурирующих традиционных технологий, к которым все привыкли. В результате у нас, у нашей группы компаний огромное количество подписанных добывающими компаниями протоколов с рекомендациями к внедрению, но нас тормозят чаще всего в центральных офисах предприятий. И чаще всего таким тормозом выступает департамент, отвечающий за инновации. Да, эта технология не всесильна. И сначала надо понять, сработает ли она на конкретном месторождении. Но это очень небольшие затраты. Я очень много могу историй рассказать фактически типичных, не называя конкретных компаний. Одно из дочерних предприятий, попробовав множество разных методов, решило попробовать плазменно-импульсное воздействие. Собрали совещание, на котором присутствовал в том числе из центрального офиса начальник департамента инноваций. И компания говорит, вот мы попробовали гидроразрыв - эффекта он не дал. Мы попробовали гидроразрыв более мощный, но он тоже эффекта не дал, мы бы хотели попробовать вот эту технологию. На что начальник департамента инноваций говорит, что не надо пробовать эту технологию, попробуйте еще один гидроразрыв. Но гидроразрыв – не инновационная, а традиционная технология, которая широко применяется везде. В России по крайней мере. Или другой пример. Добывающая компания подписывает протокол, из которого следует, что надо внедрять нашу технологию. Ответ из Москвы: нет. Потому что, по мнению московского департамента инноваций, наша технология «не превосходит другие новые технологии, применяемые компанией». То есть, не уступает, не дороже, а «не превосходит». И на местах в наш адрес разводят руками: вот пришел такой ответ. Поэтому наша технология используется в Китае, Индии, Саудовской Аравии... Получается, что им это надо.

Я не буду говорить, что вообще все российские компании отказались. Мы работаем с крупными компаниями в России. Но не в том объеме, конечно.

Вами разработана технология извлечения метана из угольных пластов?
— Это наше флагманское направление. В 2011 году наши разработчики выдвинули идею, что мы можем помочь извлекать метан из угля, что тогда вызвало большой скепсис у всех. Для понимания: уголь очень низко проницаемый. Но из-за содержащегося в нем метана гибнут люди, медленно идет проходка комбайна – все это приводит к высоким затратам на производство и снижение прибыли. Все эти проблемы известны. Появилась идея попробовать убрать метан из угля. Она почти всеми была воспринята очень скептически. Потому что ни одна современная технология не позволяет стабильно, долговременно извлекать метан из угля. Даже тот же гидроразрыв, который попытались перенести из нефтяной в угольную промышленность: в пласте делают большие трещины, вокруг этой трещины отбирается метан, но дальше весь метан остается. В пласте это не защищает от аварий. Одна компания потратила что-то около 6 миллиардов рублей на попытку организовать промышленную добычу метана с помощью гидроразрывов пласта, но результат у них мягко говоря очень плачевный. Более того, одну площадку они уже закрыли, признав ее полностью неперспективной. А мы, кстати, километрах в 30 или 50 от этой площадки показываем результаты значительно выше. Пытаемся предложить этой компании свою помощь. Но до смешного доходит. Приглашают одну из китайских компаний. Мы китайский рынок знаем очень хорошо. У нас там работает дочернее предприятие уже 4 года, и мы прекрасно знаем, что метод этой компании признан в Китае категорически неэффективным. Они пробурили 59 скважин, каждая ценой около 3 млн дол. Из них окупились по добычи только каждая четвертая.

Мы начали разрабатывать, пробовать, экспериментировать. И доказали свою правоту на практике. Уже есть действующие скважины, в Кузбассе, которые дают от 1500 до 4500 кубометров метана в сутки. Причем, это не воздушно-газовая смесь, как обычно, когда шахтеры проветривают или делают пластовую дегазацию - это более чем на 97% чистый метан, который сразу можно использовать, без подготовки. Эти скважины до сих пор работают. На данный момент они уже извлекли более 6 млн кубометров из 8 скважин за 500 дней. Мы получаем новые проекты, маcштабируемся.

Куда этот метан дальше используется?
— К сожалению, никуда.
Что, на воздух?
— Фактически, да. Живые деньги выбрасываются. Более того, шахта платит экологические штрафы за все это. А 6 млн кубометров чистого метана сами по себе уже денег стоят, а из них можно сжижать, сжимать, в метанол превращать, использовать для выработки электроэнергии.

Мы сейчас готовим предложения для клиентов. Зачем выбрасывать в воздух то, на чем можно зарабатывать. Поэтому сейчас мы начали активно работать над идеями утилизации.
Получается, пока вы фактически облегчаете работу шахтеров. Делаете ее менее опасной?
— Мы для шахтеров снижаем риски аварий. Раз снижаются риски аварий, значит можно ускорять проход комбайна. Ведь в среднем сутки простоя скважины обходится в 40 млн руб, а когда содержание метана превышает норму проветривание может идти месяц. Многие относились к технологии со скепсисом. Но процитирую, не называя, к сожалению, автора, одного из руководителей: «Я не понимаю как это работает, но я не понимаю и как работает беспроводная зарядка, но я ею пользуюсь, почему я не должен пользоваться этим?». Нам дали два контракта, то есть, нас пустили в промышленное применение. Это началось с «Евраза», сейчас мы начинаем потихоньку общаться с другими угольными компаниями. В отличие от нефтяной промышленности отторжения какого-то, что мы покушаемся на какие-то бюджеты нет. Да, наши услуги стоят недешево, но и конкурентов в данном случае нет. А если посмотреть на то, что в России 20 шахт являются опасными, а из них топ-10 это сверхкатегорийные шахты, где просто опасно работать, которые добывают уголь в час по чайной ложке, то шахтеры в принципе заинтересованы. Сам шахтер, конечно, заинтересован только в угле, но руководители понимают, что надо вложиться сейчас для того, чтобы через 2-3 года комбайн пошел быстрее и компания получила хорошую прибыль. Либо альтернативный вариант: топтаться на месте, но через те же 2-3 года, когда конкуренты начнут резко сокращать себестоимость своей добычи, цены на уголь упадут, и компании, которые вложились сейчас при высоких ценах, будут иметь значительные экономические преимущества перед теми, кто в этот вопрос не укладывается. Очень многие это понимают. Кто-то, правда, сразу, кто-то после очередной аварии. По-разному бывает.
То есть, несмотря на хорошие потенциальные объемы добычи метана, вы помогаете только угольной компании в ее бизнесе?
— Сейчас мы помогаем только шахтёрам. Да, основная задача - это контракт на дегазацию. Шахтёров метан не интересует. Для газодобытчика метан это лучший друг и сырье, то для шахтёра метан в первую очередь враг, который нужно удалить. Раньше вообще не задумывались над заблаговременной дегазацией. Наш проект относительно новый, мало кто верил в стабильный выход газа из угля в течение длительного срока. Это считалось невозможно просто потому, что этого не может быть, потому что не может быть никогда. Все нам так поговорили. И сейчас, когда у нас скважина работает, например, два года и уже извлекла 1, 5 млн кубометров, из неё продолжает в сутки выходить больше двух тысяч кубометров чистого метана, с такими аргументами уже не поспоришь.
А эта технология - ваша?
— В данном случае мы сами разрабатывали методику технологии. Честно скажу, методом проб и ошибок, так как мы сами и не газовики и не угольщики, но просто понимали: у нас есть технологии, повышающие проницаемость пласта. Уголь очень низкопроницаемый, но при этом он очень хрупкий. Наши многократно повторяющиеся плазменные гидроудары разрушают уголь. Ну, как разрушают: развивают сеть микротрещин на большой площади. Мы дважды с МГУ проводили лабораторные исследования угля до нашей обработки и после нашей обработки, и на томографии видели эту сеть микротрещин в образцах. Мы проводили микросейсмические исследования непосредственно на природе, нанимали институты, потом МГУ уже делал нам 3D-модель, которая подтвердила, что сейсмические события после нашего воздействия распространяются в основной массе на 250 м в угле. И действительно у нас сейчас уже скважины пробурены на расстоянии 120 м друг от друга, работают, как сообщающиеся сосуды: то есть, сломался один насос в одной из скважин - мы её останавливаем и тут же повышается дебит соседней.
Получается, что вы стали теми дилетантами, которые не знали, что что-то сделать невозможно, и в результате сделали открытие?
— Да очень похоже. Более того мы методом проб и ошибок стали разрабатывать свою методологию освоения скважин. Те, кто до этого пытался добывать метан, люди, которые пришли из нефтянки, вполне логично рассуждали. Как можно использовать методики нефтяные, если есть самое главное отличие: в нефтянке есть пластовые давления, а в угле только горное давление. Совершенно два разных показателя, и на них основывать добычу, по их мнению, было нельзя.
Чья идея была всё-таки?
— Носитель этой идеи мой отец , Пётр Георгиевич Агеев. И если поначалу от идеи многие просто отмахивались, то сейчас уже очень тяжело отмахнуться, когда так работает более десятка скважин.
Ваша технология предусматривает добычу сланцевого газа? О сланцевой революции сегодня так много говорят…
— Да, может быть. Более того, сейчас китайские компании хотят её пробовать. Но в России нам это сделать негде.
Почему?
— У нас же не разрабатываются соответствующие запасы. Так называемые Баженовские свиты. В них сконцентрирована большая часть горючих сланцев России. Запасы углеводородов в баженовской свите являются трудноизвлекаемыми.

Мы туда не лезем, потому что это нефтянка, там разработкой этих технологий занимаются свои институты. А вот Китай сейчас заинтересовали наши результаты на угле. Они решили провести эксперименты со сланцевой нефтью или газом, потому что просто надо пробовать. С одной стороны, что такое сланец? Это очень плотная глина, наша технология на глину не работает, потому что если она мягкая, упругие волны банально вязнут в мягкой глине. Но с другой стороны, это слоистая порода. Мы можем повысить проницаемость пласта. Но пробовать опять будем в Китае. Я так понимаю, что это технология более экологичная.

СПРАВКА
Баженовская свита — группа нефтематеринских горных пород (свита), выявленная в 1959 году на территории около миллиона квадратных километров в Западной Сибири. Образована осадочными породами морского дна в титонском-берриасском веках в конце юрского и начале мелового периода, (около 145 млн лет назад). Свита залегает на глубинах двух-трёх километров и имеет небольшую толщину: обычно двадцать-тридцать метров, не более 60 метров в депоцентре.
Вернемся к вашей семье. Вы назвали имя отца. Чуть подробнее можно рассказать о нем, с чего началась вся ваша компания?
— Отец по образованию металлург, как раз из Новокузнецка. То, что мы сейчас там работаем, это фактически возвращение к корням. Работал даже на металлургическом заводе, был начальником смены мартеновского цеха, но в те далёкие годы его выделили из талантливой молодёжи и предложили пойти на учебу. Задача была развивать отношения с Китаем, а китаистов в стране катастрофически не хватало. Его отправили на курсы изучения китайского языка, который он умудрился выучить за два года. Разработал свою методику. И после этого стал работать в Китае, в посольстве. Лет 15, наверное, там проработал. Дорос, кажется, до советника второго класса. В 92 году уволился, ему очень не нравилась ситуация с развалом Советского Союза, и отправился на вольные хлеба. С учётом работы с Китаем какие ещё могли быть вольные хлеба? Стал помогать выживать предприятиям нашего оборонно-промышленного комплекса. А как можно заработать? Фактически отец помогал предприятиям, получившим лицензию, продвигать российское вооружение на китайский рынок. Китайцы, зная бедственное положение России, старались все покупать за бартер, рассчитывались носками и трусами за танки и самолеты. И отец через свои связи дрался, продавливал именно валютные сделки, когда китайцы платили живой валютой, по крайней мере половину.

И это он заинтересовался тем, что мы сейчас делаем, подсказал нам направление развития. Кстати, в 1981 году в Пекине проходил 3-й Международный горный конгресс, на котором изучался вопрос неожиланных выбросов мета в шахты. Отец был включен в состав советской делегации, которую возглавлял членкорр АН СССР Сергей Викторович Дакукин, который считал, что «единственным механизмом, способным разрушать уголь, является взрыв пузырьков газа, находящегося в угле», что, собственно говоря, нам и удается делать с помощью нашей технологии. Что приводит к увеличению проницаемости и освобождению сорбированного растворенного в угле газа, который после воздействия переходит в свободное состояние и отбирается через скважины, пробуренные с поверхности. Сейчас он заинтересовался газогидратами.
Петр Георгиевич Агеев
Вам сколько лет? Что Вы закончили?
— 42 года. Заканчивал сейчас уже не существующий экономико-статистический, его поглотила Плехановка, защитил кандидатскую по финансово-промышленным группам России.
То есть, работаете по специальности фактически. А компания большая?
— Мы всё-таки относимся к малым компаниям, у нас штат сейчас меньше 50 человек.
Остальных привлекаете по мере необходимости?
— Да. Был момент когда мы «раздули» штат с где-то до сотни, но с экономической точки зрения это невыгодно. Если у тебя есть какой-то объем работы, чтобы два месяца кормить человека, то все оставшийся время это очень накладно. Поэтому проще раз в два месяца нанять какого-то подрядчика, который сделает конкретную работу. То есть были у нас идеи и по значительному росту объема, но пока мы не можем на это решиться. Например, под заказ было бы хорошо создать какое-то свое буровое подразделение, бурить скважины самим. А если это все не будет в какой-то момент обеспечено заказами? Поэтому пока мы обходимся подрядными организациями по многим вопросам и держим у себя только специалистов с ключевыми компетенциями, которых сами фактически воспитали.
Те же исследования в МГУ, о которых вы говорили, вы оплачивали?
— Да, конечно.
С какими ещё институтами и с кем ещё сотрудничали?
— С Академией наук, с Губкинским, с Институтом проблем управления… Со многими, со сколковским научным подразделением. Мы резиденты Сколково.
А вашим акционером остается Роман Абрамович? Он, действительно, сам вас нашел?
— Да. Совершенно неожиданно. Я с семьей отдыхал в Таиланде. Мне звонят, говорят, тут помощник Абрамовича звонил, хочет встретиться. Что делать? Первая моя реакция – глупая шутка. Сейчас полно компаний, которые продают участие в семинарах-конгрессах. Говорю, деньги просил? Отвечают «нет». Вернулся, созвонился с этим помощником. Ещё раз тогда подумал, что какое-то разводилово. Но меня пригласили в какой-то коттедж недалеко от Сколково, такие коттеджи обычно сдаются под офисы. Меня встретил человек, проводил в переговорную, и в переговорную заходит Роман Аркадьевич. У меня, конечно, со стуком челюсть упала на стол, потому что такого я совершенно не ожидал. Он оказался очень приятным человеком. Сегодня компания принадлежит ему. Группа компаний вся на мне. Моё мнение, что было бы эффективнее оставить мне, например, угольное направление, а на другие направления «посадить» других ребят. Но пока у акционеров другой взгляд на жизнь: им нужно чтобы я отвечал за всё.
У вас прибыль сейчас хорошая, обороты? Как вы сами себя оцениваете?
— Прибыль, к сожалению, нехорошая. Мы предлагаем огромное количество появляющихся денег тратить на различные научные разработки, на демонстрационные работы. Моё мнение не всегда совпадает с мнением учредителей. Я считаю, что нам банально рано фиксировать прибыль, нам нужно вкладываться в рост, пока есть потенциал. Можно, конечно, ввести парочку небольших проектов и фиксировать какую-то небольшую прибыль, можно по такой стратегии пойти, но она мне кажется тупиковой, потому что в любом случае она когда-то закончится, а потом ты уже не сделаешь скачок вверх. Рассчитываем в этом году получить 150 – 170 млн руб. Но динамика растущая - это главное для нас. Если получится в этом году заключить несколько крупных контрактов, то в следующем году сделаем очередной качественный скачок.
А кроме Абрамовича кто сейчас ещё акционер?
— Физические лица.
Что вам дает статус резидента Сколково?
— Освобождение от части налогов, если мы занимаемся четко прописанной в уставе деятельностью, которая зафиксирована в Сколково. Раньше было иначе. Были гранты, нас учили работать с инвесторами. Но это было в 2011 году. За это время мы и сами многому научились. Налоговая поддержка – это тоже серьезно.
— У вас конкуренты есть?
— Пока в России фактически только мы ввели такое понятие как заблаговременно дегазация. Потому что всюду дегазацию ведут обычно изнутри шахты. Вот поэтому конкурентов на данный момент нет.
Ваша компания существует уже не первый год. Какие-то итоги можно подвести?
— В мае будет 12 лет. За это время успехи неплохие. Особенно с учетом того, что мы фактически с нуля начали. В 2007 году у нас был а-ля гаражный кооператив. Конечно были события, которые очень сильно повлияли, если посмотреть тренд нашего развития… В частности, когда нефтяные цены рухнули, все нефтяные компании «срезали» не только нас как нетрадиционные технологии, а все срезали. Нам, как молодой компании, это было просто как удар ножом в спину. Мы тогда потеряли очень много хороших контрактов, уже фактически подписанных. Второе такое падение связано с 2014-2015 годами. Санкции. А у нас фактически 60% работы было направлено на Северную Америку. Сейчас мы потихонечку опять начинаем набирать обороты. Снова будем переориентировались. Надеюсь, все получится.

Беседовал Евгений Типикин.
Фотографии предоставлены героем материала.

Энциклопедия промышленности России